Почему нельзя?

Я и не знал.

На улице Цурюпы, есть небольшая парковка, находиться она в глубине хрущёвок. Там, на этой парковке, преимущественно стоят покинутые «пеналы» и «ракушки» пенсионеров. Машин в них либо нет, либо торчат старые развалюхи, медленно там загнивающие. Год назад, я выкупил одну такую «ракушку» и обустроил уютную… ну называйте это кабинетом, что ли?

Во всяком случае, там есть тёплый спальник и много медикаментов, плюс несколько приборов, следящих за давлением и прочим…

Егора Михайловича я, признаться, почти не мучил. Помог ему выбраться из чехла, освоиться в незнакомой, тёмной обстановке. Он всё время мычал, это да. Это было проблемой. Наверное, он мне многое хотёл поведать, но я тогда не хотел его слышать. И не хотел, чтобы он сбежал. Поэтому одним ударом ржавого лома перешиб ему позвоночник. В жизни не слышал такого громкого хруста. Но что поделаешь?

И отрезал язык, кухонным ножом. Правда, перед этим он успел крикнуть «Боже», но потом, потом кричать уже было трудно. Изолента опять легла на своё место, закатав его окровавленный рот.

Но, всё было стерильно. Я поставил капельницу и каждый день его навещал. Он был похож на несчастного младенца, свернувшегося на грязном спальнике, с замотанными конечностями. Мне было его так жалко. Наверное, он сходил с ума, лёжа в темноте, не в силах пошевелится, сказать что-либо, спастись. Последние дня четыре он вообще постоянно мочился. С каждым днём цвет его лица становился всё хуже, а глаза теряли осмысленность, не реагировали не на что, кроме предметов в моих руках – тогда он пытался крутить головой и тихо мычать, но, что он мог сделать – как-то же мне нужно было поддерживать его жизнедеятельность? Прочитав ещё в более юном возрасте тонну медицинских пособий, я начал неплохо разбираться в физиологии и анатомии, это помогало, особенно на первых порах. Я менял под ним утку, давал лекарства от сердца. Приборы регистрировали изменения, как в лучшую, так и в худшую сторону. В основном, в худшую, поскольку он постоянно терпел лишения…