Оно-то, конечно, так. Инструкции ясны, яснее некуда. Как для дебилов писаны. А с их точки зрения остальные и есть дебилы.

       Удобненькие такие. Послушненькие. Кинешь им косточку обещания, они и рады стараться.

       Хотя, конечно, косточки порой хороши. Вот кабинетик этот взять: славный. Просторный. Мебелишка дубовая, солидненькая, аппаратура новенькая, хозяин, впрочем, тоже. С прежним толстяк лучше ладил. А этот - ну чисто дроид, скотина бездуховная, вперился глазьями и мозолит, мозолит, точно до самое души добраться жаждет.

       Хрен ему, а не душу. Толстяк даже фигу скрутил. За спиною, конечно.

       - Я жду, - в голосе седовласого появились стальные нотки. Послать бы его... всех бы их послать. И свалить на вольные хлеба.

       Мечты-мечты. Из этого мира не свалишь.

       Толстяк вздохнул и, облизав губы, пояснил:

       - Ему-то это зачем? Вот все это! Вот... - он развел ручонки и наклонился, точно пытаясь накрыть собой голограмму. И под весом человека стол сухо заскрипел, красный глазок аппарата замигал ярче, быстрее, а голограмма перешла в режим минимального разрешения. Теперь у брюха начинались болота.

       Желтовато-бурые, в прорехах мелких озер, они растянулись на весь стол. Кое-где болота разрезались маренными грядами и широкими клиньями минеральной почвы. Растопыривал лапы сизый ельник, тянулся острыми вершинами к нарисованному солнцу. Желтыми нитями пролегли русла старых ирригационных каналов, синими - ручьев.

       Меж ними-то и лежали серые октаэдры будущих поселений. Сверху они походили на тусклые головки вирусных капсул, ввинтившихся в клетку, и шеи стальных опор, пробивших мембрану болота, лишь усугубляли сходство.

       - Даже если все будет так, как он говорит...

       - Будет, не сомневайтесь, - сказал седовласый, подпирая подбородок сцепленными руками.