— Любезнейший, — повторял он снова и снова. — Ваш альбом стоит гораздо больше двухсот пятидесяти франков. Уверяю вас, гораздо больше.

— Нет, — стоял на своем ризничий. — Двести пятьдесят. Больше я не возьму.

Не имея возможности переубедить упрямца и, разумеется, не собираясь упускать такое сокровище, Деннистоун сдался. Получив деньги и отметив сделку стаканчиком винца, ризничий буквально преобразился: выпрямился, перестал затравленно озираться и даже изобразил нечто похожее на улыбку.

— Окажет ли мне месье честь, позволив проводить его до гостиницы? — спросил он, когда Деннистоун встал, собравшись уходить.

— Что вы, не стоит утруждаться. Луна светит ярко, да и идти отсюда не более ста ярдов.

Ризничий, однако, повторил свое предложение три, если не четыре раза, и лишь когда оно столько же раз было отклонено, сказал:

— Доброго пути. Если что, пусть мсье меня кликнет. И пусть держится середины дороги, там и ровнее и светлее, чем на обочине.

— Конечно, конечно, — кивнул Деннистоун, которому не терпелось остаться наедине со своим приобретением, и с альбомом подмышкой вышел в прихожую.

Там, однако же, его остановила хозяйская дочка, и он решил, что девица, будучи попрактичнее отца, решила хоть немного поживиться за счет иностранца, всучив ему кое-что от своего имени.

— Не будет ли месье так добр принять серебряное распятие с цепочкой для ношения на шее?

Денннистоун не видел в распятии никакого проку, однако понимая, что альбом достался ему чуть ли не даром, спросил:

— И во что это мне обойдется?

— Мне ничего не надо, месье, — последовал ответ. — Только возьмите!

Девушка говорила с такой искренней горячностью, что Деннистоуну не осталось ничего другого, кроме как рассыпаться в благодарностях и позволить повесить распятие ему на шею. Создавалось впечатление, будто он оказал отцу и дочери услугу, да столь важную, что они не знают, как его отблагодарить. Они стояли на крыльце и глядели ему вслед до тех пор, пока он не помахал им на прощание с крыльца «Шапо Руж».