Никогда не понимала я, во имя чего альпинисты рискуют собой. Чего они ищут среди безмолвных, никому, на мой взгляд, не нужных высот? Утверждения своей высоты в чьих-то глазах или в глазах собственных? Прежде всего это жажда самоутверждения, думаю я. Тирану утверждаться в мнении других было ни к чему: он там давно уж обосновался. Более всего жаждал он самоуважения и открытий себя для себя. И это тоже очень мне нравилось. А было ли такое, что мне не нравилось? Было. Но и за то, что не нравилось, я его… Ничего не могла поделать.

…Я получила приз за лучшее исполнение женской роли, а Ромео получил за мужскую. Никто не оговорил, что я была отмечена за актерство, а он — за любовь. «Так что, может быть, Тиран заблуждается? — подумала я. — И Ромео тоже актерствовал?»

И все-таки мы со временем «запустили в работу» новую ленту, Тиран сердился, а иногда разъярялся, что это была всего лишь работа. Он по-прежнему не желал выглядеть рекордсменом, повторяющим свой рекорд. Или тем паче — до него не дотягивающимся… Он протестовал против себя самого. Он тиранил себя. И таким тоже мне до ужаса нравился.

Но наступил день, когда даже глубокий бас его обмелел и прозвучал в рупоре неуверенно: «Итак, все готовы меня слушать и слушаться… Я надеюсь».

Студия по-прежнему, не уловив перемен, замерла в ожидании.

Однако голос его в рупоре больше не появился.

Здоровью своему он полностью доверял. Но разве редко как раз те, на кого мы надеемся, нас предают?

«А я вот — здоров… Выходит, не гений!»

Наши фильмы хранились в шкафу, где поддерживался особый режим. Это было необходимо для пленки: режим сберегал ее качество. А качества его режиссерства и моего актерства ни ухудшиться, ни улучшиться уже не могли. Официально считалось, что они неподвластны годам и моде. Как это было с красным деревом и китайским фарфором, которые украшали квартиру.