— Любого вампира?

— Вы хотите сказать, что там были замешаны люди или оборотни?

— Нет, но если бы были, вам бы не было разрешено их убивать на месте, и чтобы полиция вам в этом помогала.

— Мне случалось выполнять ордера на оборотней.

— Они очень редки, Анита, а на людей ордеров на ликвидацию не бывает.

— Есть смертная казнь, Малькольм.

— Да, после суда и многих лет апелляции. Это если ты — человек.

— Чего вы хотите от меня, Малькольм?

— Справедливости.

— Закон не есть справедливость, Малькольм. Закон — всего лишь закон.

— Она не совершала преступления, в котором ее обвиняют. Как и наш заблудший брат Эвери Сибрук не был виновен в том преступлении, за которое вы его разыскивали.

Всех членов своей церкви, ушедших к Жан-Клоду, Малькольм именовал «заблудшими». Тот факт, что у Эвери — вампира — имелась фамилия, означал, что он мертв очень недавно и что он — американский вампир. Обычно у вампиров есть только имя — как у Мадонны или Шер, и в каждой стране такое имя может иметь только один вампир. За право носить то или иное имя дрались на дуэлях. Так было до сих пор и у нас, но кончилось. Мы стали давать вампирам фамилии — вещь неслыханная.

— Я сняла с него обвинения. Хотя по закону не была обязана.

— Нет, вы могли убить его на месте, потом обнаружить свою ошибку — и закон бы вам ничего не сделал.

— Я не писала этот закон, Малькольм. Я только его выполняю.

— Но и вампиры не писали этот закон, Анита.

— Это верно. Но человек не может загипнотизировать другого человека так, чтобы тот участвовал в собственном похищении. Человек не может улететь, держа в руках свою жертву.

— А поэтому нас можно убивать?

Я снова пожала плечами. В этот спор я вступать не стану, потому что мне самой эта сторона моей работы перестает нравиться. Я больше не считаю вампиров чудовищами, а потому убивать их мне труднее. Чудовищным становится их убивать, когда они не могут сопротивляться, и чудовище при этом — я.