Луна снова пела ту самую старую песню… но в мозгу слышался какой-то визг, диссонансы… потом послышался смех, стали проявляться какие-то лица, она почувствовала жесткость под собой — словно лежала на ледяном камне. Ощутив ломоту в суставах, она попробовала потянуться, но руки оказались связаны, она не могла шевельнуться, а они приближались. И тут возник странный запах, который заполнял ноздри, заполнял душу…

Конни проснулась от отдаленного крика. Лишь через пару секунд она в замешательстве сообразила, что крик исходит от нее самой, после чего закрыла рот и — надо же! — крик прекратился.

Она посмотрела на старые настенные часы над кроватью. Четыре часа девять минут утра. Секунду она думала про „Бич Бойз“.

Огромного размера мужская тишотка с изображениями „Роллинг Стоунз“ прилипла к телу. Она подобрала коленки и прижала их к груди.

Винд еще не вернулась. Она поняла это инстинктивно, что не помешало прошлепать к комнате дочери и открыть дверь. Комната не слишком отличалась от той, в которой она сама жила лет двадцать назад. Плакаты на дверце шкафа и на стене: „Академия Мрака“, „Ганз-н-Роузез“, Альберт Эйнштейн на велосипеде. По-прежнему множество кукол и мягких игрушек, рассаженных по полкам и горкой громоздящихся на королевских размеров кровати. Не хватает только прекрасной восемнадцатилетней мирно спящей дочери.

Этот сон…

Она запустила пальцы в сырые от пота волосы, а затем, совершенно непонятно для себя, прикоснулась к шее, как раз у основания черепа. Кожа там была грубой. Уже много лет. Словно от сильной царапины, может, даже когтем.

Она уже много лет не видела этот сон. Он начал сниться вскоре после того, как „Тайдл Рэйв“ разбились и сгорели. Она просыпалась с криком. Мысленно она до сих пор могла представить себе мать, которая возникала в дверном проеме и говорила: „Хорошо. Хорошо! Не одной мне из-за тебя страдать кошмарами!“