На выделенной ему маленькой сцене он всегда сидел в профиль к посыпанному опилками проходу, демонстрируя свою красивую половину лица тем, кто переходил от толстой женщины к каучуковому мужчине. Когда же около него собиралась небольшая толпа, и никто не понимал, что он делает в компании уродов, Дукалион поворачивался, открывая им другую, изуродованную половину лица.

Мужчины ахали, по их телу пробегала дрожь. Женщины падали в обморок, хотя с годами таких слабонервных становилось все меньше.

В шатер пускали только взрослых, от восемнадцати и старше, потому что дети, увидев его, могли на всю жизнь получить психическую травму.

Потом Дукалион вставал к ним анфас и снимал рубашку, чтобы продемонстрировать свое тело до пояса. Толстые рубцы, жуткие шрамы, странные наросты…

Рядом с Небо стоял поднос со множеством тонких стальных игл и крохотных пузырьков с чернилами различных цветов. Монах мастерски наносил татуировку на лицо Дукалиона.

— Это мой подарок, защитный рисунок. — Небо наклонился еще ниже, проверяя проделанную работу, затем продолжил, расцвечивая лицо Дукалиона темно-синим, черным, зеленым…

Дукалион не морщился, не вскрикивал, пусть иголки и жалили, как рой злобных ос.

— Ты создаешь на моем лице паззл?

— Паззл — это твое лицо. — Монах улыбнулся, глядя на неровное полотно, на которое ему приходилось наносить сложнейший рисунок.

Капали чернила, капала кровь, иголки поблескивали, стукались друг о друга: иногда Небо использовал две разом.

— Принимаясь за такую татуировку, мне следовало предложить болеутоляющее. В монастыре есть опиум, пусть мы и не поощряем его использование.

— Я не боюсь боли, — ответил Дукалион. — Жизнь — океан боли.

— Даже сюда мы приносим с собой свои воспоминания.

Старый монах выбрал пузырек с малиновыми чернилами, продолжил работу, маскируя уродливые впадины и бугры, создавая татуировкой некую иллюзию нормальности.