— Кто-то снял нижний этаж? — спросил он, поздоровавшись с Расселом.

— Да, уже две недели как там живет дама.

— Вот как? — с любопытством спросил Дайсон. — Она молода?

— Кажется, да. Она вдова и носит густую креповую вуаль. Раз или два я встречал ее на лестнице и на улице, но так и не видел ее лица.

— Как обстоят дела? — спросил Дайсон, когда принесли пиво, и над трубками заклубился густой дым. — Работа понемногу продвигается?

— Увы, — ответил молодой человек, на лице которого появилась мрачная гримаса, — если моя жизнь не ад, то уж чистилище во всяком случае. Я пишу, тщательно подбирая слова, взвешивая и оценивая силу каждой буквы, обдумывая тончайшие эффекты языка, зачеркиваю написанное и переписываю все заново, просиживаю целый вечер над одной-единственной страницей. А утром, когда я перечитываю написанное… Ничего не остается, кроме как отправить это в мусорную корзину, или спрятать в стол, если оборот листа остался чистым. Когда мне случается поймать удачную мысль, ее воплощение оказывается банальным и жалким, а когда хорош стиль, за ним скрывается какая-нибудь пошлость. Я работаю как проклятый, Дайсон, и за каждой дописанной строкой стоят чудовищные усилия. Я завидую плотнику из соседнего переулка, который ясно знает, в чем его ремесло. Если ему заказывают стол. он не издает тоскливого вздоха, а если кто-нибудь закажет мне книгу, то я, наверно, сойду с ума.

— Дружище, по-моему, вы воспринимаете все это слишком всерьез. Нужно, чтобы чернила ложились на бумагу легко. А превыше всего — когда вы садитесь писать, надо твердо верить, что вы художник, а то, что вы создаете — произведение искусства. Пусть нас даже подводят идеи — знаете, что сказал один из наших самых изысканных писателей? «Идеи не играют роли — все они здесь, на дне моего портсигара?» Вы курите трубку, но суть от этого не меняется. И в любом случае, у вас должны быть счастливые моменты, которые с лихвой вознаграждают вас за все страдания.