Что же, кладбище останется обманутым. Оно не получит эту игрушку, чтобы сломать, засыпать землёй и осенить изломанными бледными цветами. А впрочем, можно ли принадлежать ему полнее? Можно ли быть дальше от живых? Каждую ночь я прихожу туда, на кладбище, в сосредоточие всех полуночных кошмаров, и танцую среди крестов и могильных плит. Волки со всей округи приходят и смотрят на эту пляску. Жёлтые хлопья слюны падают с их клыков, а в каждом глазу пылает луна. Дикий шиповник рвёт мои руки, я чувствую, как кровь струится по коже, рисуя причудливые кружева. Мне всё равно, я не чувствую боли, не вижу крови. Алая, чёрная — не всё ли равно? Это кровь Карнавала, это сам Карнавал в моих венах свирепствует и заставляет меня танцевать, призывая призраков и мертвецов.

Я дышу Карнавалом, и моё дыхание — яд. Из-под моих неистовых ног вырываются побеги чёрных маков. Мне всё равно, я просто танцую, я срываю луну, как серебряное яблоко, я играю с ней, я ударяю в неё, как в бубен.

Волки жмутся к земле, их загривки объяты пламенем. Деревья стонут, как будто у них есть сердце. Быть может, и есть — я не знаю. У меня его нет. У меня есть один Карнавал. Карнавал в моём теле, моё наваждение, мой бесконечный безжалостный танец. Я танцую, танцую. Танцуй, ты должна танцевать. Даже если от тебя останется лишь обугленный чёрный скелет, — во имя себя, во имя Карнавала, ты будешь танцевать…

Сумерки густели. Всё мутнело, всё теряло очертания, словно покрываясь пеленой из пушистого сиреневого снега.

Их становилось всё меньше и меньше, они уходили прочь. Спеша, убыстряя шаги, поджимая неловко плечи. Картонные фигурки, опалённые закатом.