– Вижу я, не одна в нас кровь, – разочарованно выговорил он наконец. – Не только князь – братство волчье не в силе стало ныне, если свои же обычаи рушит.

– Не в обычае сила, – возразил вожак.

– Сынам Волка силу дает Волк, – напомнил Гъюрг.

– Человек сильнее зверя.

– Это говоришь ты, рожденный в шкуре, волкодлак-вещун? – яростно бросил Гъюрг.

– Это говорю я, рожденный женщиной и вскормленный молоком женщины, – ответил разгневанно Лют.

Гъюрг первый опустил глаза.

Погребальный костер прогорел дотла. Могильный холм высотой в половину роста человека насыпали быстро, не успели еще развеяться в воздухе отзвуки злого спора. Утаптывая землю, Гъюрг угрюмо оглядывал вставших кольцом бойников. В тяжелом взгляде была острая полынная горечь: «Нету у меня больше братьев».

Ночью он ушел из волчьего лесного жилища. Ждал удара копья или топора из темноты, но никто его не остановил, не взял точеным железом откупного.

Доктора не обнадеживали. У сына Граева не было никаких шансов. В лучшем случае он мог просущестовать в своем нынешнем состоянии, подключенным к аппаратам, несколько лет. Если только Граев не даст согласия... Граев не давал. С остервенением сопротивлялся всем рассудочным доводам бессильной медицины, что так будет лучше для самого Граева, что он не выдержит этой мучительной пытки бессмысленной бессрочной надеждой и т. д. и т. п.

В конце концов доктора отступились от него, оставив уповать на чудо. Они не понимали, что для Граева согласие на отключение техники, поддерживающей иллюзию жизни, равносильно детоубийству. Для них ребенок был фактически мертв. Для Граева мальчик жил – только не здесь, а где-то в другом измерении бытия. Изложи он свою теорию врачам, они с профессиональным апломбом назвали бы это другое измерение его собственной памятью или какой-нибудь иллюзорной экстраполяцией аутичного неприятия реальности.