Как только он ушел, Граев засунул пушку в оскаленное стеклом брюхо разбитого телевизора и пошел за новой бутылкой. После такого делового визита оставаться трезвым было еще более противно, чем пить одному.

Поздний вечер сгущался синим мраком, переходя в ночь. Свет Граев не включал, хватало фонаря за окном. Прикончив третий стакан, он повернулся к бледно-желтому электрическому пятну на улице и возмущенно спросил:

– Нет, какого черта, а?

После чего уронил голову на грудь и захрапел тихонько.

Снились волки с окровавленными мордами, рвущие зубами какой-то бесформенный ком плоти. Граев замычал от омерзения и проснулся. Прямо перед ним возвышался, нависая, кладбищенский призрак. С перепугу Граев принял его светящиеся глаза за волчьи и попытался закричать. Вышло что-то вроде придушенного «Апхх-ааа!».

Призрак тут же отодвинулся от него к окну, и Граев наконец смог хорошо рассмотреть его в свете уличного фонаря. Кошмарный верзила кого-то напоминал лицом. Но никто из знакомых Граева не носил на голове длинные патлы и не имел ни подобных габаритов, ни таких профессионально накачанных мышц. И во всем облике приставучего привидения было что-то сбивающее с толку. Какая-то деталь, которая сразу бросается в глаза, но почему-либо не доходит до сознания.

Призрак выжидал какое-то время, словно давал Граеву передышку, чтобы прийти в себя.

– Ты чего ко мне пристал? – набравшись мужества, спросил Граев и начал осторожно выбираться из кресла. – Не к кому, что ли, пойти больше?

Заговаривать зубы привидению, безусловно, странное занятие. Призрак не отвечал, только смотрел на Граева потусторонними глазами.

– А если тебе чего-то нужно, так иди в милицию. Она у нас, знаешь, какая, милиция наша. Не положено у нас, чтобы интуристы в квартиры к гражданам врывались. – Граева начало трясти, он не сознавал, что плетет. – Не положено. Да. Так что давай, уходи давай.