Все это сопровождалось повергающим в дрожь шорохом и шипением, от которого дети в панике повскакали с мест и бросились к выходу. В давке многие получили ушибы, и, уж конечно, в ту ночь никто из них не сомкнул глаз. Родители, само собой, пришли в негодование: часть вины, разумеется, возложили на бедного мистера Фарера, однако будь у них возможность пройти за ворота, они, ручаюсь, перебили бы в аббатстве все окна. Вот, дорогая, каков мистер Карсвелл, этот лаффордский аббат, и вы можете представить себе, как мы жаждем его общества.

— Да, — поддержал жену хозяин, — Мне кажется, что у этого Карсвелла имеются все задатки отъявленного негодяя. И я не позавидовал бы тому, на кого у него зуб.

— Постойте, — промолвил секретарь, уже несколько минут морщивший лоб в попытке что-то припомнить. — Возможно, я его с кем-то путаю, но не он ли лет десять или больше тому назад выпустил в свет книгу под названием «История колдовства»?

— Он самый. Вы помните рецензии на этот опус?

— Еще бы. Более того, с автором самых колких из них я был знаком лично. Да и вы, наверное, помните Джона Харрингтона еще по студенческим временам.

— Конечно, хотя, признаюсь, я ничего не слышал о нем с окончания колледжа до того дня, когда прочел о коронерском дознании по его делу.

— О дознании? А что с ним случилось? — спросила одна из дам.

— Случилось так, что он свалился с дерева и сломал шею. Однако загадка заключалась в том, что могло заставить его туда забраться. История, скажу я вам, весьма таинственная. Представьте себе: этот малый (отнюдь не атлет, не так ли?) идет себе домой по знакомой тропке. Все в округе его знают и любят, никакими бродягами там и не пахнет, и вдруг, ни с того ни с сего, он сломя голову бросается бежать, теряет шляпу и трость, взбирается на растущее у обочины дерево — высокое дерево, залезть на такое вовсе не просто, и под ним подламывается сухая ветка. Он падает, ломает себе шею, а поутру его находят мертвым, с застывшим на лице выражением неописуемого ужаса.