— Святой отец!? — хрип, боль. — Святой… отец!!..

— Да, сын мой? — высокий, в чёрной рясе, остановился, наступив на скользкие кишки.

— Я… я умираю?!! — тело, истыканное стрелами; живот опять же…

Внимательный взгляд — у-у… Смирено:

— Мы — лишь гости в этом мире, сын мой… гости, все, не боле…

Зубчатая стена, дождь смолы и град обтёсанных камней брусчатки. И цирюльник с мясником, бородатые вечно пьяные мужики, укрываясь от вражеских "гостинцев" под мантелетом, хрипло спорят за право пустить кровь и оттяпать травмированную конечность — раненый наёмник, совсем мальчишка, пытается на карачках избежать врачевателей, но не тут-то было: схвачен за тестикулы и возвращён на место, под щит — для оздоровления…

— Святой отец!..

— Да, сын мой?

— Я… я много грешил, святой отец… Я… я умираю, да? умираю?

— Мы лишь… э-э… Покайся, сын мой, покайся…

Ложка требюше зачерпнула дубовую бочку и хлестнула небо горючей смесью. Дым., огонь, стоны. Крики, ярость и лязг зазубренной стали. Kyrie Eleison!

— Я… я много грешил, святой отец…

Колени хрустнули. Пальцы — длинные, сухие — размяли чётки:

— Подробнее, сын мой, подробнее.

— Я… насиловал и убивал… и… прелюбодействовал…

— Насиловал? Это хорошо… Хорошо, что ты не утаиваешь своих прегрешений.

— Да, насиловал… много, много!.. первую… там… красивая… В Антиохии…

— Ты воевал в Святой Земле, сын мой?! Освобождал Гроб Господень?!

— Да… Город… брали… Сначала в армии Готфрида Бульонского… А потом под знамёна… Он… И мы… нас резали, как свиней, отче… И шайка Тафура… И жрать нечего… И научил нас… он… Это он!..

— Кто, сын мой? Кто?! — качнулся чёрный клобук: к лицу, к губам, ближе. — …с-святой… Пётр… Пустынник. На муле… Я… грешил… отпустите…