— Как хочешь, сын мой, как хочешь… Благословен Бог Наш-ш… — Грязные обгрызенные ногти царапнули требник. — А гуся видал? И козу?

— Видал… Божью благодать… и гусь, и коза — впереди войска… И крест — сам собой… у меня, святой отец… у меня! — на лбу, святой отец!.. Рубец! Крест!

Трубят рога, колокольный звон. На стену замка вышел епископ: праздничные ризы, в руках копьё.

— Рубец! Крест! У меня!

— Крест наш-ш есть страх Господень… Святый Боже, Святый Крепкий, Святый Бессмертный, помилуй нас. Святый Боже, Святый Крепкий, Святый Бессмертный, помилуй нас. Святый Боже, Святый Крепкий, Святый Бессмертный, помилуй нас. Слава Отцу и Сыну и Святому Духу, аминь. Ещё? сын мой? Откройся мне, поведай, облегчи!

— Я… Нам нечего было жрать… есть… Святой… отец… И мы… мы спросили… А он: вокруг столько мяса… и должен ли христианин оставаться голодным, когда вокруг столько трупов неверных?..

— О чём ты, сын мой?

— Пётр. Он сказал… И мы… Мы жарили… и ели… и мы… И Пётр… он… говорил… отче… это он… Он! "Мясо турок… вкуснее… павлина под соусом"… Отче… Отче, это грех, отче?! Грех?!

— Не беспокойся, сын мой. Мясо неверных — всего лишь обедня. Угодная Господу, хе-хе, Нашему.

Смрад. Дыра в стене завалена тушами лошадей и ослов, коз и овец — не пройти. Отряд отчаянных головорезов, спрятавшись под щитами, обтянутыми сырой воловьей кожей подобрался к подножию башни — обитое железом бревно: и ра-раз! и два! — навались, ребята! Сверху хлынуло кипящее масло, воск и смола, и камни падают.

— Святой оо-а… я… ду-у… я… в рай… попаду… я?.. в ра-а-а?..

— В рай? А как же, сын мой, обязательно в рай. Куда ж ещё? Иже всем человеком хотяй спастися и в разум истины приити, не хотяй смерти грешному, но обращения и живота; и душу раба Твоего… Э-э… Как зовут тебя, сын мой?

Чётки? — нож, кривой. Кровь — хлынула, горло: от уха до уха — улыбка, счастливая: — …ы-ы-ы-кх-х!..