Молчание.

— Моргольт.

— Да, Бранвен.

— Я сказала Тристану, что ты здесь. Он хочет видеть тебя. Завтра.

— Хорошо.

Молчание.

— Моргольт.

— Да, Бранвен.

— Там, в дюнах…

— Это не имело значения, Бранвен.

— Имело. Прошу тебя, постарайся понять. Я не хотела, не могла позволить, чтобы ты погиб. Я не могла допустить, чтобы стрела из арбалета, глупый бездумный кусок дерева и металла, перечеркнула… Я не могла этого допустить. Любой ценой, даже ценой твоего презрения. А там, в дюнах… Цена, которую назначили они, казалась мне не такой уж высокой. Видишь ли, Моргольт…

— Бранвен, пожалуйста… Хватит.

— Мне уже случалось платить собой.

— Бранвен. Ни слова больше.

Она коснулась моей руки, и ее прикосновение, хотите верьте, хотите нет, было алым шаром солнца, встающего после долгой и холодной ночи, запахом яблок, прыжком коня, идущего в атаку. Она поглядела мне в глаза, и взгляд ее был как трепетание стягов на ветру, как музыка, как прикосновение соболей к щеке. Бранвен смеющаяся, Бранвен из Байле Ата Клиат. Серьезная, спокойная и печальная Бранвен из Корнуэлла, с глазами, которые все знают. А может быть, в вине, которое мы пили, что-то было? Как в том вине, которое Тристан и Златокудрая выпили в открытом море?

— Бранвен…

— Да, Моргольт?

— Ничего. Я только хотел услышать звук твоего имени.

Молчание.

Шум моря, мерный, глухой, а в нем шепоты, надоедливые, повторяющиеся, невыносимо упрямые.

И молчание.

— Моргольт.

— Тристан.

А он изменился. Тогда, в Байле Ата Клиат, это был юнец, веселый парень с мечтательными глазами, всегда с неизменной миленькой улыбочкой, от которой у дамочек чесался передок. Улыбочка, постоянная улыбочка, даже тогда, когда мы рубились в Дунн Логхайр. А сейчас… Сейчас его лицо было серым и истощенным, покрытым блестящими струйками пота, полопавшиеся, скривленные в подкову боли губы, провалившиеся и почерневшие от муки глаза.