Бек Де Корбин, если бы захотел, мог бы сбежать в дюны. Но он не сбежал. Он считал, что, пока я буду поворачивать коня, ему удастся воткнуть мне в спину рогатину. Неправильно он считал.

Широко размахнувшись, я рубанул его по пальцам, сжимавшим рогатину, а потом еще раз, по животу. Вообще-то я хотел ударить ниже, но… Совершенства не бывает.

Арбалетчик тоже был не из пугливых. Вместо того, чтобы удирать, он вновь натянул тетиву и попытался прицелиться. Придержав коня, я схватил меч за клинок и метнул. Получилось! Он упал так удачно, что мне даже не пришлось спешиться, чтобы подобрать свое оружие.

Бранвен, опустив голову на конскую гриву, давилась плачем. Я не сказал ни слова, ничего не стал делать. Понятия не имею, что надо делать, когда женщина плачет. Один менестрель, с которым мне пришлось познакомиться в Каэр Аранхрой, в Уэльсе, утверждал, что самое лучшее в таком случае — расплакаться самому. Даже не знаю, то ли он шутил, то ли говорил серьезно.

Я старательно вытер клинок тряпкой, которую я специально вожу под седлом для подобных ситуаций. Когда оттираешь клинок, это очень успокаивает руки.

Бек Де Корбин хрипел, стонал и пытался умереть. Я бы мог спешиться и добить его, но чувствовал себя слишком слабым. Кроме того, я не очень-то ему и сочувствовал. Жизнь — штука жестокая. Мне, насколько помнится, тоже никто не сочувствовал. Во всяком случае, так мне казалось.

Я снял шлем, кольчужную накидку и подшлемную шапочку. Она была совершенно мокрая. Я был потный, как загнанная лошадь. И вообще, чувствовал я себя препаршиво. Веки были тяжелые, будто свинцом налились, руки отваливались. Плач Бранвен доносился до меня как сквозь стену, бревенчатую стену, законопаченную мхом. В голове звенела и колыхалась тупая нарастающая боль.