— Ты ведь почти не общаешься с 'низшими', - Гвендолин словно рассуждала вслух. Но последовала пауза, и Альтаир уловил: имеет право ответить.

— Вы не правы, госпожа. Я живу отдельно от остальных, но это не мешает мне контактировать с ними… — он скользнул к ней, сидя на полу обнял за колени: — Не со всеми, разумеется, но с техниками, а они — со слугами и так далее. Конвейер своего рода. Ох…

Он сжался, чтобы не вскрикнуть: в щеку впились пять ярко-розовых ногтей, острых, будто акульи зубы. Отпечатками поползла кровь.

— Не воображай себя умнее всех, раб, — холодно проговорила Гвендолин. Высвободилась из объятий, затушила жирную густо-желтую свечу.

— Впрочем, идея неплоха, — вернулась к замершему Альтаиру. По лицу его стекали тонкие алые полоски, Гвендолин размазала их по заостренной скуле и длинной шее раба. — Иди сюда, Альтаир, — почти нежно. Альтаир соорудил улыбку и прильнул к своевольной и всемогущей госпоже.

Она целовала его, губы были горячи, но сами поцелуи подобны осенним заморозкам. Альтаир чувствовал себя на экзамене. Внутри звенел безымянный нерв — сигнализация 'опасно!'

— Итак, ты займешься этим. Королева дала мне неделю сроку, — Гвендолин поморщилась, выговорив эти слова, будто зачитала отрывок из собственного приговора. Дочери — не рабыни, но… — Тебе я дам меньше, пять дней. Техники, слуги, делай как знаешь. Я ничего не смыслю в певчих для хора Королевы, ты тоже, но эти яйцеголовые… — Гвендолин недолюбливала техников, именно они учиняли бунты. Всего дважды в истории колонии, а зачинщиков потом располосовали заживо тупыми ножами. Но техникам член Сената не доверяла.

— Пусть протестируют, обеспечь необходимым оборудованием, если потребуется.

Альтаир слушал, опустив голову, чтобы казаться ниже и избежать визуального контакта. На коврике узоры в форме лиан и цветов, надо же.

'Яйцеголовые'…черт, как же устроить? Обычно Королева сама указывала, кого привести, называла по имени — если хозяйка и не помнила, всегда можно глянуть по картотеке. А тут какое-то испытание.