Натанэль говорил, что среди 'выкидышей' принято держаться стаей. Взаимовыручка и далее по списку.

Но в нормальном мире предпочтительнее заботиться о личной заднице. Она как-то ближе.

Проще ему по морде дать, дабы выбить откуда-то прорезавшуюся дурь и упрямство. Доминик отступил от наклонившегося к нему элитника. Беспомощно озирался, ровное жужжание аппаратуры медблока оттеняло паузу до полной невыносимости.

С рождения в нем жила мелодия, он слышал ее всегда. Когда засыпал и просыпался. В редкие часы покоя и в круговерти побегов, издевательств и отчаяния. Мелодия спасала. Мелодия была его душой.

Откуда взялась — неизвестно, но кто спрашивает паспорт у маленьких тайн?

Он запел.

Камилл и Натанэль сначала переглянулись, потом узкие губы техника сложились в довольную ухмылку.

'Я же говорил'.

То, что надо. Высокий чистый голос, и впрямь более похожий на голос женщины; неудивительно, что его потребовала Себе Королева.

— Госпожа будет рада, — прервал Доминика Камилл. — Веди его к ней.

*

В анфиладах покоев госпожи бил в глаза свет. Свет и роскошь. Доминик зажмурился — игра многотысячно отраженных в зеркалах и хрустале всполохов огня резала глаза; если бы не Натанэль, он бы заблудился. Слишком ярко — хуже темноты. Еще Доминик понимал: вот это — роскошь, но ярлык был условным. Планета круглая, а здесь — роскошь. Личным опытом не подкреплялось. Он верил.

Ему хотелось замедлить шаг, коснуться пальцами пушистых ковров, лепных украшений на стенах, подойти ближе и рассмотреть картины на стенах и обитые чем-то карамельно-коричневым стены.

Но Натанэль не давал передохнуть, Доминик едва поспевал за длинноногим элитником, приходилось бежать.

Что происходит? Зачем?

Ответов не было, и не хотелось загадывать. Страшно.

Натанэль остановился у прямоугольной деревянной двери. Доминик потянулся, чтобы коснуться 'настоящего дерева', но Натанэль дернул его за руку: