— В чем дело? Я тебя слышал.

— Камилл… я никогда не… ну… — во рту пересохло. Доминик чувствовал себя подростком, чей личный дневник прочитали смотрители в интернате. Или застукали за онанизмом. — Прошу вас, отпустите.

— Я тебя слышал. Ты тот, кто нужен, — Камилл прикусил язык. Незачем до сроку говорить, что Доминика выбрала Королева — он и без того от собственной тени шарахается…

Молчание. Провалиться сквозь землю, вернее холодный каменный пол — банальное, но единственно значимое желание; Доминик часто-часто облизывал пересохшие губы. Пожалуйста, не надо.

У него ничего нет. Место в бараке и одежда, вот и все. Как и у других, впрочем, но маленькая тайна позволяла…

Ну, скажем, не перегнуться через перила, стоя на крыше дворца Гвендолин. Или не коснуться заголенного провода.

Если ты — последний из последних, нужно цепляться. За нечто нематериальное, ведь материальное не дадут, отберут, сломают.

Доминика слегка тошнило. Словно забрались в горло грязными, пахнущими тухлой рыбой и канализацией, пальцами. Его унижали, издевались всю жизнь, он привык…ко всему, кроме боли можно привыкнуть, да?

Или есть что-то хуже боли?

— Отпустите меня, — говорил он, зная, что хуже всего.

Он предаст и самого себя. В конечном итоге, подчинится. Откажется — элитник убьет его, элитники не привыкли к ослушанию, но…

Да глупости. Сколько угодно можно рассуждать: лучше быть техником и не дожить до тридцати пяти, лучше пообниматься с 1000-вольтовым кабелем; не-жить, но не позволить в который раз потрошить заживо.

Не сможет.

'Я и правда ничтожество', подумал Доминик.

— Можешь отказаться, — внезапно проговорил Натанэль, глухо и шершаво, похоже на рычание, — И обречь нас всех. Или спасти.

Камилл страдальчески поморщился. Нашел Натанэль, чем пронять! Доминику плевать на 'всех', и не без оснований. Вон, маленький извращенец Эдвин с бандой чего стоят!