Стилистика нашего хлебосольного застолья в центральном ресторане Кишинева вообще напоминала фильм ужасов про клонов: все мои кремлевские спутники вдруг оказались Сережами (Ястржембский, Приходько и Казаков), а все мои спутницы – журналистки -Танями (Малкина, писавшая тогда, кажется, для Московских Новостей, и Нетреба из Аргументов и Фактов).

А уж музыкальное оформление вечера было и вовсе беспрецедентным.

– А теперь для наших гостей из Москвы – музыкальный подарок – музыкальный сувенир! – вдруг задорно, с подвывертом, кричал хозяин заведения.

Сомневаться в том, кто же эти гости из Москвы, которым так щедро преподносился заплесневелый музыкальный сувенир, не приходилось: наша компания сидела в ресторане в полном одиночестве. И местная ресторанная дива принималась завывать для нас в микрофон такую заскорузлую попсу советских времен, что у меня просто начинало тоскливо ныть под ложечкой. Воспроизвести название песен я, к сожалению, затрудняюсь – за отсутствием в моем образовании этого культурного слоя. Но что-то, помню, было там про березки и про любовь.

В какой-то момент Сережи, не выдержав родных зажигательных ритмов, предложили Таням, а заодно и мне, потанцевать. И я, в каком-то легком тумане, не веря до конца, что вся эта махровая безвкусица происходит со мной, согласилась.

Беседы с ельцинским пресс-секретарем в медленном танце еще более усугубили у меня ощущение нереальности происходящего. Охотник Ястржембский интимно признался мне, что уток стрелять ему совсем не жалко – потому что там мозгов совсем нет, а вот убитого им зайчика пресс-секретарь однажды пожалел: Потому что там мозгов уже побольше, и агония была – фу, кошмар…

Я, несколько лет вообще не евшая мяса (и способная временно отказываться от вегетарианства только после удачного сеанса самовнушения, что мясо растет в супермаркетах), слегка щипала себя, чтобы проверить: я ли – та красавица, которая нежно танцует с этим кремлевским чудовищем.