Исчезая, Дикая Охота оставила после себя нечто. И это «нечто» оказалось человеком – вполне живым и не слишком старым, лет тридцати, не более. Человек этот корчился на земле и стонал.

Конан опустился рядом с ним на колени и на всякий случай прикоснулся к его телу мечом. Холодное железо не вызвало у него судорог, как это произошло бы с нелюдью. Напротив, он затих, а затем открыл глаза и посмотрел на Конана вполне осмысленно.

– Ты кто? – спросил Конан.

– Не помню в точности, – ответил человек. – Я был… – Он сморщился так, словно любая попытка что-либо вспомнить из своего прошлого причиняла ему болезненные страдания. – Я был… где-то… в пустоте. В темноте.

– Ты был мертв, – сказал Конан.

Он тихо вскрикнул и закрыл лицо руками.

– Я знаю тебя? – спросил варвар.

Не отнимая ладоней от лица, человек покачал головой.

– Так давно… – разобрал Конан его шепот. – Это случилось так давно… Сегодня я видел ее – ту женщину, что предала меня.

– Твоя дочь здесь, – сказал Конан, взяв его за руку. – Забудь все остальное. Если ты жив, то у тебя впереди долгие годы. Та, ради которой тебя взяли в дом, а после предали Дикой Охоте, сегодня пришла, чтобы вызволить тебя.

– Я проклял их, – сказал человек.

– Только не ее, – возразил Конан. Человек покачал головой и уставился на киммерийца с отчаянием.

– Что ты можешь знать о моем проклятии! Я не видел моей дочери – я проклял и ее, потому что после ее рождения не стало надобности во мне… и меня отдали, точно ненужную вещь, королю мертвецов!

– Идем, – повторил Конан. – Она ждет. Он помог отцу Гаусины подняться и подвел его к девушке. Та стояла на дороге, держа за руку Пустынного Коду: гном с многозначительным видом морщил лохматую мордочку.

Отец Гаусины смотрел на свою дочь настороженно, но та не стала таиться и изображать холодное безразличие. С тихим криком она бросилась ему на шею.