Из похожей ткани – темно-синей в основе, расшитой разноцветными блестящими нитями – была и одежда танцовщицы: короткий лиф, украшенный прозрачными, негромко позвякивающими подвесками, и длинная, в пол, плотно облегающая бедра и широкая книзу юбка; на маленьких босых ножках Амариллис поблескивали два резных серебряных браслета. Она походила на редкую певчую птичку, случайно залетевшую в распахнутое окно залы, или на невиданный цветок, украсивший гладь паркового озерца. И все же она оставалась той самой грубиянкой. которую промокший насквозь Хэлдар не так давно целовал па берегу Быстрицы…

О да, дети Лимпэнг-Танга по праву считались лучшими артистами обитаемого мира: они знали свое дело… Только они могли так удивить, так развеселить, так очаровать зрителя. Томно покачивалось пламя в чашах светильников, заливая сцепу трепещущим золотистым зноем. Лиусс ласково перебирал струны и гитара откликалась ему удивительным, волнующим душу звоном, им вторил голос Веноны, глуховатый, исполненный подлинной страсти, и все это сливалось в чувственную, полную диковатой прелести мелодию…

… Только ночью ты по-настоящему открываешь глаза, Только темнота поможет тебе увидеть меня… Так сомкни же ресницы и открой свое сердце – и не проси пощады у Любви… Амариллис танцевала – и зрителям казалось, будто перед ними сама душа этой песни, воплотившийся зов Любви. Плавные, манящие движения рук, завораживающие переливы юбки, обнажающей порой в резком повороте стройные ноги – никто не мог отвести от этого глаз, да никто и не хотел… Повинуясь голосу мелодии, танцовщица все ближе и ближе подходила к краю сцены, собираясь, по-видимому, перейти по пустому столу прямо под ясные очи господина барона и там закончить свое выступление. … Ты счастлив и испуган, и песня твоя – как стон,