В военном городке белят и красят все, к чему можно приложить кисть. В натуральном, нетронутом виде остаются только небо и трава. Кусты стригут, деревья подрезают, посыпают песочком дорожки, вывешивают лозунги, расставляют стенды. Женсовет моет окна в Ленкомнатах, художники рисуют портреты маршалов и отличников боевой подготовки.

Мы красили заборчик вокруг сквера и обкладывали дерном газоны. Людочка сидела на скамейке в кустах сирени, и мы великодушно отпихивали комсорга от ведерка с краской:

- Напоследок с женой посиди. Уезжает ведь завтра.

- Завтра утром, - потухшим линялым голосом уточнил Женька.

Андрей Косырев чертыхнулся, а Сенечка потряс кистью:

- Ну почему в военных городках признают только два цвета: или нахально-голубой, или невыносимо-коричневый?

- У нас есть и охра, - успокаивал Сенечку Андрей.

Но думали мы не о краске. Мы привыкли видеть Людочку вблизи, а завтра ее уже не будет.

Не знаю, зачем я пошел к этой укромной скамейке, взять лопату или еще что, но я остановился за кустами и смотрел на Женьку и его жену. Мне очень хотелось подслушать те слова, что говорят при расставании. Я бы про них стихи написал.

Но я ничего не услышал. Оба они молчали. Зато я увидел, как много могут сказать глаза. Наш комсорг грыз травиночку и с такой нежностью глядел на жену, точно рассказывал ей о тех днях и ночах, когда он будет мечтать о ней. Будут зимы и метели, марш-броски и караулы, вьюги и пекло, ученья и работы, и всегда в нелегкой солдатской жизни будет светить, согревать единственная, любимая звездочка - жена.

А жена отвечала ему глазами: "Буду ждать тебя, буду думать о тебе. Сердце у меня одно и ты один. Пусть мысли мои помогут тебе. Пусть с тобой ничего не случится".

Людочкины глаза сияли и туманились, обещали и верили. Потому что если не верить, то как же жить человеку на свете?