Пленница… Миловидное лицо иноземной варварки портил оскаленный в гримасе ненависти рот. Большие и черные, как спелая ягода тутовника, глаза горели бессильной злобой. Что еще? Смуглая кожа, высокая грудь, иссиня-черные волосы… Женщина была обнажена и совершенно беспомощна. И изуродована его, Чжао-цзы, чарами. Сросшиеся ноги, вросшие в бока руки — такое никому не добавит красоты. Зато магия держала сейчас чужеземку крепче самых крепких пут.

— Твой супруг, которого ты не любишь и который также не испытывает большой любви к тебе, очень осторожен, колдунья, — обратился к ней Чжао-цзы. — Но хватит ли у него хитрости, чтобы перехитрить «лесных демонов»?

Пленница не ответила. Не могла. Трудно отвечать, когда язык намертво прирос к гортани. Да и ханьских наречий варварка из далеких западных земель не понимала. Но мысли чародеев не нуждаются в переводе.

— Ты ведь тоже была хитра и осторожна. А помогло ли тебе это?

И снова Чжао-цзы не дождался ответа. Только ощутил волну ненависти, окатившую его с ног до головы. Чужеземка дернулась всем телом — так дергается недобитая змея. Попыталась плюнуть, но только испачкала слюной собственный подбородок.

Чи-жоу-туань! Жалкая груда сырого красного мяса…

Чжао-цзы скривился. Он представил, как, должно быть, мучительно для этой колдуньи лежать возле источников великой силы и не иметь возможности ею воспользоваться. Что ж, пусть помучается. Сговорчивее будет.

Потом. Когда придет время…

* * *

— Твое колдовство не удалось, урус? — прищурил свои и без того узкие глазки Огадай.

Кочевник первым пришел в себя, когда магическое пламя, обратившее бесерменское оружие в прах, опало и исчезло без следа.

Угрим метнул на него раздраженный взгляд:

— Мое колдовство удалось, хан. Я узнал, куда следует тянуть Темную Тропу. Вот только мой… наш общий враг теперь тоже знает многое.

Тимофей насторожился.