— Катрина Аделаида!! Оденьте самое неприличное, что у вас есть. Я приглашаю вас в кабак!

Он тяжело навалился на худое плечо, мечтая, чтобы оно хрупнуло, как куриная косточка. Ему нравилось видеть в ее глазах боль, стыд и отчаянье. Потому что это была не Син. Потому что Син бросила его.

— Пойдем! Ну пойдем!..

Он смахнул узкую ладошку. Звать ее «Катти» было кощунством. Проклятые женщины.

— Вина! — проревел он. — Помянем. Хорошего человека.

— Кого?

Карстен уставился в лицо Аделаиды Катрины полуосмысленным взглядом.

— Как?.. А, да ты все проспала. Славная она была девушка. — Он покачал в ладони тяжелую кружку. Вино разбрызгалось по столу, по распущенной рубахе, по дурацкому платью спутницы. — П-п-представляю, как обрадовались монахи. В-выходят с утречка — и тело…

Ужас в серых глазах прибавил ему красноречия. Хотя почему в серых? Золотые искорки… В этих глазах не должно быть золотых искорок! А, это свеча… Постой, ведь утро было, да.

— Пошли, идем отсюда!.. Пожалуйста…

Карстен, ты пьян как свинья, сказал он себе. Возможно, вслух. Нельзя так обращаться с женщинами. Даже если они уродливы, как смертный грех. Даже если у них мозгов, как у курицы, и вкуса столько же. Он поднялся. Аделаида Катрина подставила здоровое плечо. Только теперь Карстен разглядел, что личико у нее красивое. Кожа тонкая, прозрачная до голубизны. И короткие волосы мягко вьются. А в глазах… да это просто кощунство!

— Отвернись, девка, — сказал он. — А то я тебя ударю.

От свежего воздуха ему стало плохо, и он долго блевал на стену, пока внутренности не стали выворачиваться наружу. Тогда Карстен оттолкнулся от стены и встал почти прямо. У него над головой сиял фонарь.