Рычание Мыша сделалось громче.
Труп сел, открыл белесые глаза и уставил взгляд в меня. Потом поднял руку, в которой оказалась зажата белая лилия, и помахал ею в моем направлении.
– Чародей Дрезден, – произнес труп хрипловатым шепотом. – Цветочек на твою могилу.
– Мавра, – отозвался я. – Ты опоздала.
– Ветер встречный, – ответил вампир. Она взмахнула рукой, и цветок, описав в воздухе дугу, приземлился на моей могильной плите. Плавным, неестественно медленным, полным какой-то паучьей грации прыжком она последовала за лилией. Только тут я заметил на поясе, охватывавшем ее талию, шпагу и кинжал. Вид оба предмета имели древний, поношенный – бьюсь об заклад, подлинники, не современная подделка. Она остановилась и повернулась ко мне лицом, глядя на меня поверх могилы. Точнее, не совсем на меня: она чуть отвернулась от светящегося амулета, и взгляд ее бельмищ направлен был, скорее, на Мыша.
– Так ты сохранил руку? С такими ожогами, я думала, ты ее ампутируешь.
– Моя рука, что хочу, то и делаю, – буркнул я. – Не твое дело. Ты отнимаешь мое время.
Остатки губ у трупа сложились в подобие улыбки. Не выдержав такого усилия, клочки мертвой плоти в уголках рта лопнули и повисли лохмотьями. Напоминающие сухую солому волосы давно посеклись, но отдельные пряди цвета хлебной плесени падали ей на плечи.
– Ты нетерпелив как простой смертный, Дрезден. Наверняка ты воспользуешься этой возможностью, чтобы обсудить твое нападение на мою стаю, так ведь?
– Нет, – я надел амулет обратно на шею и положил руку на собачью башку. – Я здесь не для светской болтовни. Ты нарыла грязи на Мёрфи, и тебе что-то от меня нужно. Перейдем к делу.
Смех ее, казалось, полон был паутины и наждака.
– Я и забыла, как ты молод, – сказала она. – Жизнь летит стрелой, Дрезден. Если ты настаиваешь на том, чтобы сохранить свою, тебе стоило бы наслаждаться ею.
– Странное дело, обмениваться оскорблениями с суперзомби не входит в число моих любимых наслаждений, – заметил я, а Мыш в знак подтверждения испустил еще один громоподобный рык. Я начал отворачиваться. – Если это все, что у тебя, на уме, я ухожу.