– Гм, – пробормотал я, ткнув пальцем в первый снимок. – Это когда в меня пулю засадили в Мичигане, – на снимке отчетливо виднелись трещины, разбегавшиеся по моей берцовой кости от того места, куда ударила пистолетная пуля – хорошо еще, не самого большого калибра. Я чудом тогда избежал раздробленного бедра и, возможно, смерти. – Кажется, это снимали после того, как сняли гипс.

– Именно, – подтвердил Баттерс. – А вот другой, сделан через пару лет, – он ткнул пальцем в другой снимок. – Вот, видите линии трещин? Там, где кость срослась – светлее.

– Ну, – кивнул я. – И что?

– А то, – хмыкнул Баттерс. – Гляньте вот сюда, – он выложил на экран третий снимок. В общем-то он мало отличался от первых двух, только светлого на нем было меньше. Он ткнул в него пальцем и восторженно посмотрел на меня.

– Что? – не понял я.

Он даже зажмурился от такой моей тупости.

– Гарри, – сказал он. – Это снимок, который я сделал два месяца назад. Обратите внимание: на нем не заметно вообще никаких аномалий.

– И что? – повторил я. – Ну, зажило все, ничего такого.

Он раздраженно засопел.

– Ну и чурбан же вы, Гарри. Кости не могут срастаться бесследно. Отметины от переломов сохраняются до конца жизни. Точнее, должны сохраняться. А у вас – нет.

Я нахмурился.

– Но какое это имеет отношение к продолжительности жизни чародеев?

Баттерс нетерпеливо отмахнулся.

– А вот еще, – он шлепнул на экран еще несколько снимков. – Вот неполный перелом другой руки – не той, в которую вы пулю получили. Вы заработали его, когда загремели с поезда через пару дней после нашего знакомства. Не перелом – трещина. Вы даже не знали об этом, и лубка накладывать не пришлось: хватило и повязки. Так вот, следов не осталось уже к следующему осмотру.

– А что в этом такого странного?

– Да ничего, – вздохнул Баттерс. – Ладно, смотрите дальше. Вон отметина от срастившейся ткани, а на третьем снимке ее – фюить! – и нет уже. Ваша рука здорова-здоровехонька.