А ведь у Хамелеонов были ещё и воины. Вот только с момента последней Войны и до сих пор, насколько я знаю, вся активность серого клана была направлена на самосохранение. Так почему же они зашевелились? Скрип колес фургона… Липкие нити невидимой паутины ложатся на лицо. Храпят кони, скрипит тетива арбалета… Серый свет становится серебряным, и все предметы приобретают вдруг необычную, противоестественную глубину. Ночь. Мы движемся по покрытой высокой травой равнине, залитой ярким лунным светом. Луна висит в черном беззвездном небе. Тихо как во сне, ни облачка, ни ветерка. Мир Кланзон. Если двигаться достаточно долго, переходя из мира в мир, то примерно один из десяти окажется мертвым. Я не имею в виду земли, на которых почему-либо вообще не возникла разумная жизнь, или те, откуда население ушло по доброй воле. Таких мало. Мертвый мир — это мир, где человек уничтожил самого себя, мир-самоубийца.

Иногда, когда на меня находит хандра, мне представляется, что все люди, сколько бы их ни было на свете, упрямо стремятся покончить с собой. В разных местах это происходит по-разному. Иногда — хотя и не очень часто — это война. За идеалы или за земли или за то и другое вместе, а в результате идеалы теряются в веках, а земли становятся безлюдными.

Чаще же бывает так, что истощаются ресурсы, уходят под воду или превращаются в пустыню плодородные поля, с которых брали больше, чем они могли дать.

Были и места, которые стали полем боя жителей других миров. Десять лет назад я был на такой планете, и отнюдь не как проповедник мира и братства, так что, как бы я не философствовал, не следует считать меня сторонним наблюдателем. Впрочем, Кланзон, видимо, пустовал давно. Вокруг была только степь, жутковатая степь, в которой росла, кажется, трава всего одного вида, но ни скелетов, ни развалин я не видел. И прекрасно. Затем раздался дробный топот, и мимо, совершенно не скрываясь, проскакал отряд Хамелеонов. На нас они не обратили ни малейшего внимания.