С самого Зарависса у него не было женщины. Он был голоден, но и она вела себя столь же нетерпеливо. Он ласкал ее тело, а она вторила его движениям, шепча слова любви, которых он не понимал. Обнаружив, что она девственница, он не растерялся. Искайские законы, глушь и сделанное открытие заставили его сдержаться, и он остановился, чтобы открыть, почувствовать ее. Ей принадлежала его безграничная благодарность, даже его жизнь. Ему было мало лишь вернуть ей удовольствие, которое она решилась подарить ему. И она отзывалась на его уроки со стоном наслаждения, рвущимся из груди, вздыхая, плавясь, окуная его в языки яркого черного огня…

— Я принял тебя в этой тени за твою богиню, Ках, — сказал он чуть позже. Он хотел одобрить ее, похвалить. В какой-то миг, возможно, это даже было правдой. Но она сотворила быстрый охранительный знак. Быть принятой за Ках — богохульство. И все-таки, лежа рядом с ним и греясь его теплом, нарушив свои обеты, Тьиво впервые ощущала свое тело значимым и живым. Может быть, Ках и в самом деле завладела ею, приказав насладиться его красотой. Почему же еще могла она нарушить законы и совершить грех, почему же еще познала такое удовольствие?

Оранжево-розовые блики нарождающегося рассвета, просочившись сквозь щели и трещины загона, раскрасили солому разноцветными пятнами. Собачья стая, привыкшая к Йеннефу так же, как к Тьиво, ночью мирно спала, но с рассветом собаки стали беспокойными, чувствуя, что оттепель продолжается, и стремясь поскорее вырваться в долину.

— Я вернусь за тобой, — повторил Йеннеф. Впервые он сказал это после того, как они соединились в третий раз, когда Тьиво закричала в его руках, больше не пытаясь скрыть удовольствие из страха, что ее услышат в доме. — Разве можно оставить тебя здесь? Я вернусь, Тьиво.