Идя через двор, он увидел под сводом ворот Кетелина и поклонился ему.

— Теперь ему лучше, верно? — спросил настоятель.

— Надеюсь, что так.

— Ты рассказал Лайбану про детей, пришедших ему на помощь?

— Да.

— Это хорошо.

— Почему ты сам не сказал ему об этом? Или еще кто-нибудь?

— Сказал бы, если бы ты этого не сделал. Ты по-прежнему думаешь, Лантерн, что все горожане — подонки?

— Ребята, которые ему помогли, — славные человечки, — улыбнулся Скилганнон, — но толпу они не остановят. И я, конечно, не думаю, что все они подонки. В городе две тысячи жителей, а сюда явится человек шестьсот. Но мне сдается, что между теми, кто творит зло, и теми, кто смотрит на это и не вмешивается, разница невелика.

— Ты был воином, Лантерн, а воины не склонны различать бесконечные оттенки серого, управляющие людьми. Для вас существует только черное или белое.

— Зато ученые чересчур уж все усложняют. Если человек бежит на тебя с мечом, глупо размышлять, что его к этому побудило, или, может, его в детстве тиранил отец? Или жена ушла к другому? Или он заблуждается относительно твоих намерений и нападает на тебя по ошибке? Оттенки серого для воина смертельны, святой отец.

— Верно — и тем не менее понимание этих оттенков могло бы предотвратить множество войн.

— Множество, но не все. Мы то, что мы есть, святой отец. Человек по природе своей охотник, убийца. Мы строим города, но живем по волчьим законам: сильные всегда главенствуют над слабыми. Мы можем называть своих вожаков королями или генералами, но сути дела это не меняет. Мы — волчья стая, а цель стаи — охотиться и убивать. Поэтому война неизбежна.

— Грустное сравнение, Лантерн, хотя и верное, — вздохнул Кетелин. — Но отчего же ты-то отбился от стаи?

— Ради спасения собственной шкуры, отец мой.