Почему же, все познав и охладев душой к миру, я думаю, что моя судьба недоосуществлена? Признаться честно, я покривил душой. Три материка легли на моем пути, и я исходил их по дорогам и бездорожью. Но, словно белым венцом, наш мир увенчан четвертым материком, и ходу туда нет ни мне, ни кому-либо другому из смертных. Там, на скалистых, глубоко иссеченных заливами берегах, обитает бессмертие. О Крае Бессмертия я запретил себе думать – как будто его нет. Однако он существует, и время от времени высылает внимательных молчаливых посланцев.

Мой народ верит в судьбу. Судьба сама по себе лишена обличья. Оно ей не нужно – она обретает лицо, осуществляясь в человеке. Но я знаю множество народов, что изображают богов подобными себе, только сильнее и краше. Более всего бессмертные подобны людским богам: они прекрасны телом, высоки разумом, способны читать и внушать мысли, насылать страх или страсть.

Я запрещаю себе думать о них, ибо неистовая любознательность терзает меня подобно неразделенной страсти.

Но ни один из людских кораблей, что ушли к берегам бессмертных, не вернулся. А все войны с ними велись до того, как была изобретена письменность, и мы знаем о них только из легенд и сказаний.

Одно время меня занимало сравнение сказаний разных народов. Наилучшую память о войнах с бессмертными сохранили жители Севера, в их числе и мои соотечественники. Из их песней я, слово за словом, вылущивал правду, и она приводила меня в удивление.

Самой удивительной была способность бессмертных восстанавливать утраченные в бою части тела: за недолгое время они могли вырастить новую кисть руки взамен отрубленной. Отрубить бессмертному голову, видно, никому не удавалось.

Другим чудом были плавучие ледяные острова – узкие, до блеска отполированные водой, с клиньями парусов, туго натянутых на реи из китовых костей. В легенде, понятно, говорилось о «костях чудовищ», но никаких иных чудовищ, кроме китов, в северных морях нет. Каждый остров нес до ста кожаных палаток по четверо воинов в каждой.