Жаль, но в других формах, даже после обрезания, стоило один раз поменять ипостась и вернуться назад - волосы, словно назло мне, становились снова длинными. Эринг, который как раз в это время увлеченно изучал строение амулетов, тут же предложил сделать несколько для меня. Два дня ушло на споры какой формы и какие именно щиты мне нужны. В конце концов, остановились на форме небольших колечек, тут же проколов мне ухо и даже бровь, пытаясь подстроить, чтобы ничем не отличалось от простого пирсинга. Вечером получили нехилый нагоняй от профессора, который одобрил идею амулетов, но был против уродства, которым он обозвал мои новые украшения. Пришлось долго уговаривать его оставить их мне, тем более пирсинг почему-то оставался только если я в форме человека, в других он попросту исчезал. Пообещав разобраться с моими потеряшками позже, Глоа вскоре забыл об этом, а я побоялся напоминать, чтобы не лишиться своих новых цацек, в которых я чувствовал себя наконец-то нормальным парнем.

С Эрингом у меня сложились не простые отношения. Со временем я смирился с его вечной опекой, но никак не выходило заставить себя его слушаться во всем, чего он постоянно добивался, то ли свой характер проверяя, то ли мою выдержку. Этот парень был единственным существом, само собой, после профессора, которому я полностью мог довериться во всем, но именно он и требовал всегда от меня чего-то невозможного.

Почему-то Эринг был свято уверен, что я со всем могу справиться лучше, если постараюсь. Те же изменения формы... Это ведь не Глоа заставлял меня часами стоять у зеркала, пытаясь полностью скопировать ауры какой-либо расы, а мой названный братец. Это не профессор, а мой деспотичный надзиратель-демон, каждый вечер не давал мне уснуть, пока я наизусть не расскажу ему историю того или другого народа, причем одна и та же раса в разных мирах имела отличия, их, кстати, тоже приходилось перечислять по ходу. Это не ученый заставлял меня часами расписывать разные формулы заклинаний, а Эринг, которого я периодически желал попросту удавить, пока спит, ибо в бодрствующем состоянии он был сильней меня раз в десять.