Тьфу ты черт! И тут она меня уела!

— Зато вы — «Ника-1», а я всего лишь «Ника-2»! — на полном серьезе утешает меня мой кибернетический двойник. Тоже мне нашлась утешительница!

— Ничего, — тайком бубню я себе под нос, — через сорок семь дней я-то пойду ножками по травке, а ты, дорогая моя язва, отправишься в утиль…

Его высокопреосвященство Кардинал очень любил эти спокойные послеобеденные часы, потому что именно после окончания дневной трапезы все обязательные церемонии заканчивались и монастырь ненадолго затихал. До самой вечерней службы. Длинные тени от священных платанов причудливо скрещивались на каменных плитах внутренней террасы, в мраморных галереях царили прохлада и нега, а старичок-привратник, заснувший в нарушение всех монастырских уставов, смешно клевал носом в своем плетеном кресле, установленном возле калитки. На заднем дворе юные послушники привычно вытаскивали из колодца ведра с водой для вечернего омовения. Иногда один из них забывался и повышал голос, и тогда все остальные дружно шикали: «Тихо ты, олух. Разве забыл — его высокопреосвященство отдыхает!» Кардинал улыбнулся и задумчиво поболтал в бокале капли драгоценного розового вина. Слава святой Нике, в такие часы отдыхал не только он — отдыхал весь монастырь. Право же, совсем не дураками были эти Древние, придумавшие волшебное слово — «сиеста»![Сиеста — послеобеденный отдых.]

«Э-хе-хе, труды наши праведные», — вздохнул Кардинал, неохотно поднялся с нагретого места и подошел к открытому окну.

Монастырь стоял на вершине холма, возвышающегося над городом, поэтому вид из окна открывался самый что ни на есть великолепный. При закрытых окнах, если смотреть через золотистые витражи оконных рам, белые здания гордой столицы — Никополиса — казались именно того, благородного медно-рыжего цвета, которым, согласно старинной легенде, отливали локоны святой Ники.