А Брыкин вымыл руки, надел белый халат и подошёл к плите.

— Хе-хе, — сказал повар, — щец — что надо…

Брыкин зачерпнул немного в тарелку, попробовал…

— Что надо? — спросил повар.

— Что надо.

Потом Брыкин попробовал гречневую кашу.

— Ты масло положи, — обиженно сказал повар. — Что же ты без масла пробуешь?

Брыкин положил. Каша оказалась тоже что надо.

А потом Брыкин попробовал компот.

— Ну, — тревожно спросил повар.

— Ну? — спросил Миша тревожно.

— Что надо, — сказал Брыкин.

И повар сразу потерял всякий интерес и к Мише, и к Брыкину. Стал командовать кому-то, чтоб резали хлеб. Раз вкусно, что же теперь беспокоиться? Надо теперь кормить.

Когда Миша и Брыкин вышли из столовой, Миша спросил Брыкина:

— А чего он вас про здоровье спрашивал? Вы что, болели?

— Нет, — сказал Брыкин. — Это он волновался.

— А чего он волновался?

— Вкусный обед или нет. Может, это только ему кажется, что вкусный, а я попробую и скажу, что нет… Вот он и волнуется. У него обеды всегда вкусные, но он всё равно волнуется. Такая уж должность — повар.

НЕРАЗГОВОРЧИВЫЙ ЧАСОВОЙ

Тут они подошли к домику, где хранилось знамя, вошли, и Миша сразу увидел знамя: оно стояло на возвышении, под стеклом, а рядом был часовой.

Брыкин отдал знамени честь.

Миша тоже хотел отдать честь, но, во-первых, постеснялся, а во-вторых, не знал точно: отдают моряки сухопутному знамени честь или не отдают.

Миша посмотрел на часового. А часовой посмотрел на Мишу. У часового шевельнулись только глаза — сам часовой не шевельнулся.