— Здрасте, — сказал ему Миша.

Часовой не ответил.

— А он что, не дышит? — спросил Миша.

— Что ты, дышит, — сказал Брыкин.

— А не шевелится почему?

— А потому, что он — часовой у знамени. У знамени часовой не шевелится.

— И давно не шевелится? — спросил Миша.

— Вот, — сказал Брыкин, — скоро уже два часа.

И тогда Миша подумал, что часовой устал, наверное, не шевелиться так долго, и сказал Брыкину:

— А давайте принесём ему табурет. Он посидит немного, отдохнёт, а потом опять встанет и опять не будет шевелиться.

— Нельзя ему это, — сказал Брыкин.

И Мише показалось, что часовой хотел улыбнуться, но не стал.

— Нельзя ему, — повторил Брыкин. — Сядешь на табурет и уснёшь. А тут, сам понимаешь, знамя…

— Да, — сказал Миша, — понимаю. Знамя.

И тут вспомнил, что рассказывал ему папа про знамя, и ещё вспомнил про Гашетку, испугался и сказал:

— Дядя часовой, а дядя часовой…

Но часовой опять только шевельнул глазами.

— Ему говорить тоже нельзя, — сказал Брыкин.

— А мне можно?

— Тебе можно.

— Тогда пусть он не говорит, — сказал Миша, — я ему сам скажу… важное. Он слышит?

— Слышит, — сказал Брыкин.

И Мише опять показалось, что часовой хотел улыбнуться.

Миша сказал:

— Часовой, а часовой… Я знаю один случай — про то, как собака знамя съела. Часовой ушёл, а она прибежала и съела… У вас тут Гашетка бегает; она не съест?

— Нет, — сказал часовой.

— Он говорит?! — удивился Миша.

— Это я говорю, — сказал Брыкин. — Он не говорит. У нас, Миша, знамя не пропадёт. У нас не такие солдаты. Да и Гашетка не будет его есть. Ведь это солдатская Гашетка, и понимает: самое дорогое у солдата — знамя. Разве будет она его есть?

Миша подумал и решил, что, конечно, не будет: разве военная собака станет знамя есть?