– Не вздумай дурить!.. Сам понимаешь, мы люди подневольные, что прикажут, то и делаем.
Бортник удобнее перехватил рогатину, посмотрел на мечников, на пса, позабывшего о медведе и рвущегося загрызть непрошеных гостей, потом на дочку, на шее которой лежала сильная мужская рука, готовая свернуть в любой миг, – и уронил оружие.
– Вяжите его, – сказал старшой.
Подручные сноровисто выполнили приказ.
Старшой спустился с крыльца и подтолкнул девочку, разрешая попрощаться с отцом. Она остановилась в шаге, не решаясь подойти ближе, впилась в бортника взглядом, полным любви, звериной, жертвенной: прикажи отец – вцепится в глотку мечнику, будет рвать, пока не убьют, и даже тогда не расцепит зубы. Она ждала такого приказа. Но бортник словно бы не замечал ее.
– Чем это я не угодил боярину? Или трех бочек меда ему показалось мало?
– Двух, – ответил старшой. – Одну по дороге разбили.
– Самую большую?
– Ее самую. А в остальных медок оказался не того… Все, кто пробовал, животами маются. Подмешал чего или нашептал – это тебе виднее.
– Мало ли от чего живот болит?! Попили бы натощак настой кудрявого купыря – хворь как рукой бы сняло.
– Приедем к боярину, ему и расскажешь. Он третий день пластом лежит, позеленел уже. Обещал на кол тебя посадить, как только привезем.
– Ну, это бабушка надвое сказала, – возразил бортник и повернулся к дочери. – За домом присматривай. С медведя сними шкуру, мясо засоли, а левую лапу сохрани, – он незаметно подмигнул дочери, – она от бессонницы помогает. Обязательно травы накоси, но только не в полночь у болота, а то косу можешь сломать о разрыв-траву. Мешочек с травой кукушкины слезы, что у печки висит, не трогай: память напрочь отшибет, еще и меня забудешь, – грустно улыбнувшись, произнес он. – Ну, поехали, а то засветло не успеем.