— И сколько это продолжается?

— Он находился там уже дня три, когда Семьдесят Седьмой увидел его. Семьдесят Седьмой немедленно поспешил сюда предупредить нас. Весьма разумное решение. Я поощрил его за проявленную инициативу. Впрочем, у него ушло четыре дня, чтобы попасть сюда, возможно, с тех пор ситуация изменилась.

— То есть вы хотите сказать, Экзетер может быть уже мертв. Но если об этом известно нам, можно не сомневаться, что об этом известно и Палате.

— Вот именно. Вот именно.

В гостиной стихли аплодисменты, и баритон завел новую песнь:

Я верный сын родной земли До самых смертных дней, о сэр…

Мужчины продолжали молча курить, и Урсула облокотилась на перила между ними, хмуро вглядываясь в ночь.

— Это может принять серьезный оборот, — заметила она.

Сменяться могут короли…

— Совершенно верно, — согласился Пинки.

А я останусь с ней, о сэр…

— Вы собираетесь послать кого-нибудь, чтобы привести его в чувство?

— Именно это мы и обсуждали при вашем появлении, — кивнул Джамбо, ухмыляясь.

— Это дело Комитета, — заметила Урсула, — но вы, конечно, ничего еще не говорили старине Ревуну, не так ли? Рассчитывали устроить все сами, верно? Вы двое и ваши приятели?

— Вовсе и не устроить! — запротестовал Пинки. — Ей-богу, ничего подобного! Просто мы не хотели портить такой замечательный вечер разговором о делах. Но мне казалось, что Джамбо это будет интересно. Я надеялся, он придумает что-нибудь. Да и вы тоже, дорогая. Вы ведь не будете спорить, что надо послать кого-нибудь переговорить с Экзетером?

— Только ли переговорить?

— Необходимо тщательно оговорить средства убеждения, доступные эмиссару, — осторожно ответил Пинки. — Разумеется, он должен обладать довольно широкими полномочиями.

Джамбо закашлялся, будто поперхнулся дымом.

— Воистину слова, достойные джентльмена. Цезаря Борджиа, скажем, или Макиавелли. Ну, меня-то он на пушечный выстрел не подпустит — после того, что вышло в прошлый раз.