Шагнул и Куллу путь преградил старый могучий дуб.

На лесной дороге схватились они, царь и ужасный дуб.

Был безмолвен бой, и лишь хрип порой срывался у Кулла с губ.

Ведь были тут не нужны слова и бессильна людская речь,

И игрушкой жалкой в стальной руке верный сломался меч.

А леса сумрачный хор им пел напев, леденящий кровь:

“Мы правили здесь до прихода людей, и править мы будем вновь!”.

Исчезнет в безвременье древний мир... Ведь кто силен, тот и прав.

Вот так пред воинством муравьев склоняется царство трав.

До рассвета длилась эта борьба, как жуткий ночной кошмар,

И Кулла ужас вдруг охватил пред силою древних чар.

Но утро пришло, и вот уже заря улыбнулась спящей земле,

И были руки его в крови на холодном мертвом стволе.

Очнулся он. Свежий ветер гнал зеленого леса шум,

И молча Кулл продолжил свой путь, полон глубоких дум.

Тварь из моря

Это было у края земли, где вели

Твердь и море извечный свой спор,

Там, где волны на приступ, как воины, шли,

Покидая родимый простор.

Вал за валом вставал, словно смерти искал,

Разбиваясь о берег морской.

Ехал берегом Кулл меж утесов и скал,

Непонятно охвачен тоской.

Ехал вслед за царем на буланом коне

Сам прославленный Брул Копьебой,

Размышляя о долгой, жестокой войне,

Вспоминая последний свой бой.

Тучи тучными тушами в небе ползли,

И пучина была глубока,

И утесы — гранитные кости земли —

Подымались кругом из песка.

И решил отдохнуть у подножья тех скал

Истомленный усталостью Кулл...

Брул костер разложил и коней расседлал,

Царь прилег на песок и уснул.

Резко чайки кричали, и бился прибой

В берега, как и будет во век...

И увидел такое тут Брул Копьебой,