- Ну что ж, - вздохнул тянитолкай, всем своим грациозным телом подлаживаясь к мерному покачиванию плавучего домика, - от души надеюсь, что не суждено мне вновь пережить подобную гонку ради спасения собственной жизни. Как вспомню, так по спине мурашки бегут: лай собак, крики мужчин, визг женщин, треск кустарника, - это преследователи мои, продираясь сквозь джунгли, мчались за мной по пятам.

Спасла меня река. Стоял сезон дождей, и воды вышли из берегов. Задыхаясь от ужаса и усталости, я добрался до берега бурлящего потока, двадцать пять футов в ширину, никак не меньше. Волны бушевали и ярились во всю мочь. Пытаться переплыть его было бы чистым безумием. Оглянувшись, я видел и слышал: преследователи меня настигают. И снова пришлось мне прибегнуть к отчаянному средству. Отойдя немного назад, чтобы взять хороший разбег, и по-прежнему крепко сжимая в зубах злосчастную страусиную шкуру, я во весь опор помчался к реке и прыгнул - в жизни своей так не прыгал! точнехонько на противоположный берег. Приземлившись тяжело, точно тюк, я понял, что успел в самый раз: из джунглей показались враги. Грозя мне кулаками в лунном свете, они пытались найти способ перебраться на мою сторону. Собаки, самые нетерпеливые из всех, попробовали, - ну, то есть не все, а некоторые, - переплыть реку; но стремительный, беснующийся поток увлек их вниз во течению, точно пробки, и следовать их примеру охотники побоялись.

Дрожа от победного возбуждения, я бросил драгоценную страусиную шкуру в бурлящую реку прямо у них на глазах, - и она тут же исчезла. Над толпой бадамоши поднялся вопль ярости.

А потом я сделал то, о чем впоследствии сожалел всю свою жизнь. Вы же знаете, как высоко ставит мой народ учтивость и хорошие манеры. Так вот, при этом воспоминании я краснею до ушей, - поддавшись минутному порыву, я показал обескураженным недругам на противоположном берегу реки оба языка сразу. Оправданий тому нет, - преднамеренную грубость ничто не извиняет. Но, в конце концов, дело происходило в лунном свете; от души надеюсь, что бадамоши не заметили.