— Чтобы создавать иллюзию того, что мы существуем.

— Запутано как-то. Если наше существование иллюзорно, то нет никакой гарантии, что и это Сознание не иллюзорно. Антон, дружище, давай перекрестимся и сделаем ноги.

— Не крестись, Василий Савельевич. Идем к нему, вдвоем. Нам все равно не убежать.

Напарник протянул мускулистую и волосатую руку, от которой Майков предусмотрительно попятился.

— Не бойся, друг мой, — продолжил Антон, — я отведу тебя к Нему и иллюзорный мир закончится.

— Не надо меня вести, я и сам умею ходить.

Василий Савельевич продолжал бояться и тогда в руках у самого свободного гражданина ОПГГ появился топор, которым он помахал словно ложкой, показывая, что лучше согласиться.

Василий Савельевич помотал головой, а Антон вдруг замахнулся — прицельно, раз и по кумполу попадет хорошо наточенной сталью…

— Ну, ты не дури, козел…

Василий Савельевич поймал себя на том, что в самый неподходящий момент слушает стук своего сердца. Все стало медленным, «летающая тарелка» зависла над ними и пространство вокруг оказалось пронизано серебристыми нитями. Рука Антона, озаренная сталью, на которую упал отблеск солнца, неторопливо, но неумолимо падала на Василия Савельевича.

Он рванулся — безрезультатно, никакого движения — он словно бы метался в узах своего неподвижного тела, а тело застряло в сети.

Вокруг всё было вязким и тугим. Словно бы потерявшим ход времени. Птички, листики, травинки — все увязли в киселе. Каждое движение шло рывками, выходя из плена замершего времени и снова попадая в него.

Василий Савельевич рванулся еще раз, стук сердца стал чаще, сделалось так больно, словно к серебристой сети прилипли не только кожа, но и внутренние органы. На какое-то мгновение он замер и попросил того, кто родился прежде века и воплотился, чтобы дать надежду, хотя бы один шанс и одну отсрочку…