— Понимаю, — сказал я. — Но ведь скандал со страховой компанией нанесет репутации вашего заведения еще больший вред.

Швабра задумалась. Я спокойно ждал, зная, что никуда ей не деться, — из двух зол выбирают меньшее.

— Ну хорошо, — сказала наконец Артамонова и вновь опустила пальцы на клавиатуру. — Записывайте.

Через минуту нужные адреса оказались в моем блокноте.

— Спасибо большое! — Я встал. — Было очень приятно с вами познакомиться.

— Вы дадите знать, когда отыщете Виталия Сергеевича? — Артамонова пощипала свой носик большим и указательным пальцами левой руки, поднялась из-за стола и одернула белый халат.

Грудь ее от этого в главную женскую прелесть (на мой, конечно, вкус) не превратилась.

— Разумеется, дадим, — соврал я. — Сразу же позвоню.

Мы распрощались — она с немалым облегчением, а я с предчувствием, что нам еще не раз придется встретиться.

Когда я покидал территорию клиники, амбал-охранник помахал мне пятерней. Будто напутствовал во имя и во славу…

Глава 6

Свидетельницы жили неподалеку от клиники. Любовь Кочеткова, сорока лет, — тут же, в Ольгине, а Лариса Ерошевич, сорока двух, — в Лахте. Я решил начать с ближайшей.

Любовь Кочеткова оказалась худощавой женщиной, отдаленно напоминавшей бы швабру-заместительницу, если бы не изящный греческий носик и лукавые зеленоватые глазки. Будь я в Нью-Йорке, я бы за такими глазками бегал весь вечер. А может, и два вечера… Впрочем, нет, не стал бы — доску и глазки не украсят, не люблю плоских, хоть убей!

Жила Кочеткова в небольшом коттедже, который в другом районе показался бы даже симпатичным. Но тут его со всех сторон окружали монументальные особняки о трех этажах, четырех башнях и десяти колоннах. И поневоле рождалась мысль о хижине дяди Тома.

Я представился хозяйке этой хижины, объяснил, чего хочу.