— Ты сильный — можешь отправиться куда хочешь и делать, что тебе нравится.

— Но я в армии хочу остаться! Я всегда шел в передовой шеренге, и ничего другого мне не надо.

Палима села и взяла его лицо в ладони.

— То, что хотим, мы редко получаем. Почти никогда. А то, чего заслуживаем, еще реже. Нам достается то, что достается, вот и весь сказ. Вчерашний день не вернешь, Зубр, а завтра еще не настало. Все, что есть у нас — это сейчас. А знаешь, что в жизни настоящее? — Она поднесла его руку к своей голой груди. — Вот оно, настоящее. Мы с тобой настоящие. А больше и нет ничего.

Он отвел руку и поцеловал ее в щеку, чего раньше никогда не делал. Она вообще не помнила, когда мужчина в последний раз целовал ее в щеку.

— Пойду я, — сказал он и встал.

— Зачем? Тебе после этого легче станет, Зубр, я ж тебя знаю.

— Это верно, да и ты из всех баб самая лучшая. Я в этом разбираюсь — почитай, всю жизнь деньги плачу вашей сестре. И все-таки я пойду. Меня уж небось стража ищет.

— За что?

— Я тут вспылил, ну и побил пару солдатиков.

— Только побил?

— Ну, может, и не только. Один, погань вентрийская, смеяться надо мной вздумал. Армия, говорит, без старикашек только выиграет. Я его поднял и метнул, как копье — забавно, право слово. А он возьми да и прошиби стол башкой. Солдаты, которые там сидели, разобиделись — пришлось мне ими тоже заняться.

— Сколько ж их всего-то было?

— Пятеро или вроде того. Сильно я никого не зашиб — ну, не так чтобы очень. Но искать меня точно ищут.

— И что тебе за это будет?

— Не знаю… плетей десять, — Зубр пожал плечами. — Или двадцать. Не важно.

Палима вылезла из постели и стала перед ним голая.

— Тебе приятно было, когда ты дрался?