— Это безумие! — Теперь уже Скай еле сдерживал чувства. — Вы ведь тоже считаете, что это безумие?

Паскалин коснулась пальцем лба.

— Я понимаю это разумом, внучек. Учительница английского, которая преподавала грамматику и поэзию, изучала Шекспира, знает это. Но она знает и другое, знает не разумом, а здесь. — Паскалин постучала себя по груди. — И здесь. — Она сжала руку в кулак на животе.

Скай насупил брови.

— Но ведь вы живы. Так же как и Эмилия Фарсезе.

— Женщин и мальчиков обычно не убивают.

— Значит, я могу спокойно убраться отсюда?

Он выдавил улыбку. Паскалин, однако, сохраняла серьезный вид.

— Ты не мальчик. Уже не мальчик.

Скай крякнул.

— А мой дедушка… Он был последним из мужчин семьи Маркагги, кто погиб в ходе этой вендетты?

— И последним, кто свершил возмездие, ибо он убил перед смертью двух последних мужчин Фарсезе.

Скай покачал головой. Он подумал о своем отце, любителе домашнего пива и крикета. А всего поколением раньше…

— Что произошло?

Паскалин с трудом встала, подошла к камину и облокотилась на него. Скай видел в зеркале отражение ее лица в обрамлении пламени.

— С течением лет каждая вендетта то разгорается с новой силой, то затухает. Некоторые семьи вымирают естественным образом, многие эмигрируют. Случалось, что те, кто правил Корсикой, обрушивали мощь своих законов на жителей, и многие погибали в петле или на гильотине. Кроме того, корсиканцы потеряли больше народу во время Первой мировой, чем любой другой департамент Франции. Некоторое время на острове просто не было мужчин, способных убивать.

Она отвернулась.

— Но месть — как огонь. Она может долго и почти незаметно тлеть где-то глубоко, но никогда не погаснет. Просто ждет появления того самого трута и той самой искры, от которых заполыхает вновь. — Паскалин закрыла глаза. — Твой дед был тем трутом. А Эмилия Фарсезе была искрой.