И оратор сказал:

– Перед тем, как считать, нужно обломить рога… – и замолчал, суеверно прикрыв рот рукою.

Но все и так прекрасно поняли: чтобы приворот возымел нужное действие, нужно сперва обломить рога козлорогому барану или, другими словами, совершить вопиющее святотатство. В наши просвещенные времена такого горе-оратора прямо с диспута отвели бы в темницу, но тогда… Тогда сколяры разошлись в полном молчании и о привороте лау-ли никто из них вслух не вспоминал, в душе отвергая его как средство весьма и весьма еретическое…

А наш герой, лишенный сна и аппетита, долго думал над тем, а хватит ли у него решимости надругаться над символом смиренномудрия. Ведь – шутка ли! – подобное кощунство непременно повлечет за собой проклятие. Какое? Каждому – свое, но самое действенное. Вот так! Вот каково было тогда! Сколяр долго и мучительно сомневался, он даже перестал ходить в книгохранилище, он вообще никуда не ходил… Однако в день перед полнолунием не выдержал и направился к тому оратору, который говорил о привороте. Оратор, подивившись смелости сколяра, тем не менее одобрил его решение, которое он назвал жертвой ради науки, и признался, что никто еще не испытывал на себе приворот лау-ли, так что последствия сей ворожбы могут быть самыми неожиданными.

Услыхав такое, сколяр помрачнел. Тогда оратор как-то странно усмехнулся и тихо сказал:

– Ты возьмешь ее за руку, и она услышит тебя. А когда ты возьмешь ее за обе руки, она проснется и будет рядом с тобой. Ты понял меня?

– Понял, – ответил сколяр и ушел.

А потом, до самой полуночи, он сидел на круглом табурете, смотрел на козлорогого барана, начертанного над дверью, и думал, сомневался. Но лишь только часы начали бить полночь, сколяр поспешно сошел с табурета, ступил к порогу, размахнулся…

И начисто стер – рукавом – со стены крутые козлорогие рога! Смиренномудрый, охранявший вход, остался без рогов. Теперь любая видимая и невидимая нечисть могла беспрепятственно проникнуть в мансарду…