Однако сколяр не думал об этом. Он сложил руки на груди, закрыл глаза, сосчитал до трехсот тридцати семи, затем мысленно произнес имя дочери смотрителя…

И та – в белоснежной рубашке, с распущенными волосами – неслышно вошла в его каморку. Сколяр, сгорая от скромности, осторожно взял ее за руку…

Тела их потеряли весомость, и они, взявшись за руки, выплыли в раскрытое окно и полетели по ночному небу, ярко освещенному полной луной. Белоснежная рубашка дочери смотрителя развевалась так легко, так свободно и так восхитительно, что сколяр не на шутку опасался, как бы у него не закружилась голова и он не упал и не разбился о бренную землю. Вот почему он все крепче и крепче держался за руку своей избранницы.

Шло время, а они легко парили в полуночном небе, рукава их широких одежд, подобно крыльям, трепетали на свежем ветру. Земля под ними… Нет, на землю они не смотрели; они смотрели друг на друга и улыбались. Сколяр, столь сведущий в графориторике, не раз порывался завести любезные речи, однако даже во сне он не решался разомкнуть уста – его преследовал страх, как бы оскорбленный козлорогий баран не отомстил ему, отняв разум и красноречие. А посему, думал сколяр, чем изрекать банальные глупости, лучше просто молчать и лететь, любоваться возлюбленной и ждать того момента, когда отступит страх и на смену ему придут радость и приличествующие полету речи.

Но, как известно, летняя ночь коротка, и вскоре сколяр, так и не избавившись от страха, увидел, как заалел восток. Тогда, дабы не разбиться – ведь утром сон проходит, – он резко взмахнул крылом… простите, резко взмахнул широким рукавом балахона, и они полетели обратно.

Очутившись у себя в мансарде, сколяр разжал ладонь…

И дочь смотрителя тотчас исчезла. Сколяр, немало этим раздосадованый, торопливо открыл глаза, огляделся по сторонам…

Да, так оно и есть – ее здесь больше нет, а есть только топчан, табурет да окно, дверь, стены, потолок, козлорогий баран без рогов… и это всё. Нет, еще первый солнечный луч. Теперь уже точно всё. Растерянный и втайне восхищенный, сколяр сел на топчан, задумался… и так и просидел до самого полудня.