Возвращенный к своему первозданному виду, баран, тем не менее, не шелохнулся, не боднул, не упрекнул, не пожурил; он лишь слегка подмигнул левым глазом и замер. Так! Значит, беда позади! А посему сколяр вернулся на топчан и предался глубокому сну прощенного грешника.
Проспав два дня и две ночи подряд, сколяр на третий день проснулся прежним – одаренным и смиренномудрым. Теперь он вновь стал усердно посещать диспуты и срывать там похвалы, вновь стал он с великим удовольствием вкушать имбирные хлебцы и запивать их настойкой лопуха. А в книгохранилище, подальше от соблазна, он не ходил, сославшись на слабость зрения. Одним словом, дела сколяра пошли все лучше и лучше, и к новолунию он вовсе оправился.
Но стоило лишь миновать новолунию и серп луны стал вновь расти…
Как сколяр, вконец обезумев, явился в книгохранилище и заявил, что хоть глаза его по-прежнему слабы и читать он не может, однако страсть к знаниям столь велика…
– Любезный юноша! – радостно перебил его седовласый смотритель, и лик его воссиял как диск ночного светила. – Да разве это беда?! Садитесь, слушайте!
И, усадив сколяра в самом углу, рядом со своею пленительной дочерью, смотритель раскрыл наугад первую попавшуюся книгу и стал читать.
Читал он громко и самозабвенно, но, поверьте, никто не слушал его. Дочь ни на миг не оторвалась от вышивания, ну а сколяр… Сколяр ни разу не посмел взглянуть на ту, которая лишила его покоя. Да и зачем?! Одно лишь осознание того, что она рядом, ввергло сколяра в такое безграничное блаженство, что, когда стемнело, смотритель вынужден был трижды напомнить о том, что книга прочитана, прежде чем сколяр очнулся от восхитительных грез, встал и раскланялся.