А в полдень он торопливо вышел из мансарды и поспешил в книгохранилище. Смотритель, привыкший к его ежедневным визитам, уже ждал сколяра у порога.

– Любезный юноша! – приветствовал старик. – Вы только посмотрите, что я обнаружил! – и, с благоговением перелистывая запыленные страницы, стал торопливо объяснять: – Да это труд Великого Молчальника из Гель-Гнаи! И почерк его! А название! «О пользе воздухоплавания, о воздушных реках и течениях». Взгляните!

Сколяр взял книгу и воззрился в мудрые строки, искоса поглядывая на дочь смотрителя. Девушка, не поднимая головы, вышивала мелкой гладью. Она, вне всякого сомнения, была в весьма печальном настроении. А вдруг…

Ну, да! Сколяр нахмурился. Он-то, подумал он, теперь, конечно, счастлив. А она? Разве она просила его о давешней встрече? Нет и еще раз нет! Даже напротив: она, под властью чар, против собственной воли, была вовлечена…. Ох, ох! А что теперь? Что, если она – и, кстати, совершенно справедливо – теперь расценит его интерес к воздухоплаванию как бесцеремонный призыв к новым полетам? Нет, так не годится! Девичья честь дороже мудростей Великого Молчальника! Хотя…

И все же…

– Воздухоплавание, – как эхо повторил сколяр. – Благодарю, но я, простите, не верю, чтоб бескрылый человек мог вознестись на такие высоты.

И, взяв девять книг по прикладной теологии, он поспешно раскланялся и удалился к себе в мансарду.

Там, лежа на необструганном топчане, он долго размышлял о случившемся… и к вечеру окончательно убедился в том, что он сегодня был не прав. О, ну еще бы! Нельзя было юлить, нельзя было хитрить, а нужно было прямо, честно подойти к дочери смотрителя, упасть пред нею ниц, признаться в том, что он, преступив всякие приличия, наслал на нее чары, но теперь, желая быть прощенным, предлагает ей руку, сердце и мансарду, хотя прекрасно понимает, что женщина в доме – к несчастью, то бишь к прекращению каких бы то ни было смиренномудрых одиночеств… Вот это было бы достойно, по-сколярски!