За день мне не удалось пересечь полосу пустыни. Я спокойно провела ночь, не разводя огня — да его и не на чем было развести. Никто меня не тревожил. Я ничего не ела и не пыталась охотиться. Только шла без остановки. На следующий день я собиралась дос-тичь леса, окружавшего, как мне говорили, подступы к Змеиному Болоту. Это было бы хорошо, потому что без еды я могу выдержать несколько дней, а вот без воды будет гораздо хуже.

Едва забрезжил рассвет, я снова двинулась в путь, и к тому времени, когда солнце поднялось высоко, успела пройти довольно много. Когда же я учуяла — прежде, чем увидела — какие-то перемены вокруг, на меня словно пахнуло сыростью, и это было странно, потому что ветер по-прежнему дул мне в спину. Пахло прелой землей, зеленью, каким-то дурманом…

Еще один короткий переход — и передо мной вместо очередного бархана открылась широкая низина, дальних границ которой я не видела, потому что она густо поросла лесом.

Я стала спускаться вниз, и когда ветви сомкнулись над моей головой, поняла, что это мне не нравится. Нет, это не было врожденное недоверие к лесам уроженки степей. У нас на полуострове не одни лишь голые степи, как принято думать, а Фракия — та почти сплошь заросла лесами. И всегда я чувствовала себя там так же свободно, как на открытом пространстве.

Что- то здесь было другое. Что-то неправильное… Дурное по своей сути. Как в трупе, брошенном без погребения. Я укорила себя за подобное сравнение. Виной всему, думала я, духота и сырость. Лучше уж пустыня, чем влажная жара. Да, здесь пахнет гнилью, но лес-то в чем виноват?

В жадных чашках соцветий, в бесстыжей мясистости листьев, в злых, выедающих глаза своей окраской гроздьях плодов, которых мне не хотелось бы есть, даже если бы я умирала от голода — во всем таилась скверна. При всей своей пышности, яркости и даже буйстве этот лес казался неживым.