— Разбудишь меня, когда понадобится, — велел он мастеру битв и тотчас провалился в черное, тягостное «нигде и никогда». Сны он видел редко, с некоторых пор считая это благом. Просыпаясь, Иллеар словно выныривал из бездонной западни, из самого нутра «песчаной лужи». Но так было лучше, чем видеть в снах сады Бахрайда, намного лучше…

К иб-Барахье их позвали в полдень. По узкой лестнице со ступенями, истертыми тысячами ног, Иллеар и ал-Леад взошли в Срединные покои, где провидица обычно принимала гостей.

Выше путь чужакам был заказан. Ниже иб-Барахья никогда не спускалась.

В зале с резными сундуками вдоль стен, с пестрыми коврами на полу, с жаровенкой в виде черепахи… не было ни души. Иллеар недоверчиво оглянулся, но дверь за ними уже захлопнулась, оставалось лишь ждать.

Они с мастером битв прошли в центр залы, дивясь ее убранству: здесь узоры тайнангинских ткачей соседствовали с орнаментом из далеких стран, что лежат за Мертвыми Песками; и даже нескольким вещицам из проклятой Иншгурры нашлось здесь место.

— В этом — сама суть, — произнес вдруг ровный, мягкий голос. Разумеется, голос иб-Барахьи: вот она, вошла через какую-то потайную дверку и сейчас внимательно разглядывает гостей. — В этом — причина того, что вы здесь. Каждый получит ответ. Здесь нет более и менее важных просьб, нет паломников знатных и безродных. Все равны.

Иллеар вежливо улыбнулся.

— Разумеется, госпожа. Мы рады, что удостоились чести…

— Слышал ли ты меня, паломник?! Чести удостаивается каждый, и не от моей милости это зависит. Я — лишь уста небес.

«Охранитель всеблагий, даруй мне терпение! Много терпения!»

Продолжая улыбаться, Иллеар внимательнее взглянул на иб-Барахью. Молоденькая, не старше двадцати весен. Стройная. Черноокая. Одета неброско, но и не бедно. Пожалуй, ростом чуть выше, чем следует; губки полноваты, зато шея — изящна, кожа сияет неимоверной, манящей белизной, кудри… талия… ножки…

«Охранитель милосердный! О чем я сейчас думаю?!»