– Выходит, я вроде той оленухи. Добеги я до леса целым и невредимым, Касваллон мог бы меня убить.

– Ты быстро соображаешь, люблю таких. Сколько тебе годов?

– Четырнадцать или пятнадцать…

– Ближе к четырнадцати, я бы сказал, но это не важно. Здесь о человеке не по годам судят, а по делам.

– Значит, мне позволят остаться? Я слышал, в горах Друина живут одни только кланы.

– Позволят, потому что ты теперь тоже состоишь в клане.

– Как так? Не понимаю.

– Теперь ты Фарлен. Касваллон объявил на тебя кормак – усыновил тебя.

– Это еще зачем?

– А что ему оставалось? В горах, как ты сам сказал, могут жить только кланы, и Касваллон, как и любой другой горец, не может привести в Фарлен чужака. Спасши тебя, он тем самым стал твоим опекуном и отныне отвечает за тебя головой.

– Отца мне не нужно. Сам как-нибудь проживу.

– Тогда тебе придется уйти. Касваллон даст тебе на дорогу плащ, кинжал и два золотых.

– А если я останусь, тогда что?

– Ты переберешься в дом Касваллона.

Гаэлен, которому требовалось подумать, отломил еще кусок хлеба и обмакнул в порядком остывший суп.

Вступить в клан? Стать диким воином-горцем? Неизвестно еще, каково это, когда у тебя есть отец. Касваллон его любить не обязан. Раненый олененок, принесенный домой, – это еще не сын.

– Когда я должен принять решение?

– Когда твои раны окончательно заживут.

– Долго ли еще ждать?

– Ты сам скажешь, когда время придет.

– Я не знаю, хочу ли быть горцем.

– Узнай сначала, к чему это тебя обязывает, а потом уж решай.

Ночью Гаэлен проснулся с криком, в холодном поту.

– Что, что такое? – Оракул прибежал к нему со своего топчана и ласково гладил его лоб, откинув назад влажные волосы.

– Аэниры. Мне снилось, что они явились за мной.

– Не бойся, Гаэлен. Они завоевали нижние земли, но сюда не придут – пока. Поверь мне, тебе ничего не грозит.